[NIC]ghost[/NIC][AVA]https://i.imgur.com/Xj49Dr8.png[/AVA][SGN]I walk the halls invisibly, I climb the walls, no one sees me, no one but you

[/SGN][STA] strange birds[/STA]

Когда он пришел в этот край болот и тумана, все что было у него при себе – это имя. Уилки.

По крайней мере, так говорили.

Где правда в этой истории, где вымысел, о том известно теперь только одним лишь богам, да и они – забытые, безымянные, покинувшие ирландские берега, чтобы сгинуть в безвестности на островах, где вечно цветущие яблони, и никогда не наступает зима, – останутся бессловесными. Потому что вышло их время. И даже старики – хранители древнего знания, иссохшие и коричневые от солнца, не вспомнят уже, как Уилки однажды вошел в деревню с востока, неся на плечах дымный запах кострищ и удушающий – дикого вереска, чьи белесые корни прорастают на курганах прямо из костей мертвецов.

Дул сильный ветер, ливни застилали серой стеной гневливый небесный свод, под копытами приземистых лошадей хлюпала вязкая жижа – в ней ноги утопали по щиколотки, и кэрлы – крестьяне-общинники – не покидали домов, спасаясь от духов зла, жгли обереги из жгучей крапивы и зверобоя, подвешенные пучками на дверных косяках и рамах оконцев, затянутых бычий кожей. И он пришел никем не замеченный, в лохмотьях, измазанный в копоти и золе, с тиной, налипшей на волосах, и сизые сумерки начали расступаться, когда постучался в покосившиеся ворота избушки, стоящей на самом краю – единственной, где бы ему точно ответили. За краем начинался дремучий, непроходимый, чернеющий лес, который подступал, протягивал узловатые свои древесные руки, чтобы однажды сомкнуться и раздавить – пришлых людей, покусившихся на его вековые, никем не отринутые права – хозяина пустоши. А за воротами зашуршало, разбилось глиняными черепками о земляной настил, и, спустя томительные мгновения, Кимет-вдова выглянула осторожно, держа в морщинистых ладонях лучину.

– Ты чей, парень, будешь?
– Ничей, – и улыбнулся так, что в сердце ее запели дивные птицы.

Потом, когда Кимет принесла ведро студеной воды – умыться, стало понятно, что он рожден был совершенно не в этих местах. Ни у кого тут прежде не видели такой белой кожи, даже у королевских красавец-жен, которые купались в собранной по рассветному солнцу росе – пригоршнями; ни у кого не видели таких черных волос, рассыпающихся по плечам воронеными крыльями, мягкими; ни у кого не видели таких желтых глаз – колдовских, подумала Кимет, но не испугалась: уж больно пришедший в ливневую пору походил на ее мертвого сына, сгинувшего в трясине на исходе Белтейна.

– А имя-то у тебя есть хоть, ничейный?
– Уилки, – и солнце блеснуло радостными лучами на горизонте, приветствуя странного человека.

С той поры минуло сорок лет. У Кимет выпали зубы, согнулась спина, и лес, неумолимый, мятущийся, подступил еще ближе – заглядывал в окна, отстукивал колыбельную шуршащими листьями по покатой соломенной крыше, и все любопытствовал: как вышло так, что прочих время истерзало когтями, а этого – едва ли коснулось? А Уилки знать лишь смеялся, да переплетал свои длинные волосы с дикими розами, ядовитыми травами, с белесыми косточками на длинных нитях из льна и бусинами из прозрачного камня. Ни с кем не водил близкую дружбу, ни к кому не привязывался. И только девчонки, чумазые, по малолетству, нет-нет, да подбегали, насмешничая: откуда ты взялся такой, видный, да простой люд сторонящийся? Уилки одаривал их венками, от сердца, и ту, которой доставалась алая роза, успешно выдавали впоследствии замуж – за писанного красавца, на ласки щедрого и богатого. Старейшины хмурились, да помалкивали, в глаза называя не иначе как волхвом, читающим по судьбе, и, шепотом, исподволь – колдуном. Так и жили, растягивали быстротечный человеческий срок – вместе, смертные и никак не стареющий.

Тонкокостный и стройный, точно рябина, Уилки никогда не занимался тяжелым трудом. Его руки, красивые, как у женщины, никогда не касались ни плуга, ни ткацкого веретена, не месили глину на гончарном кругу, не брались за древко лопаты. Но зато каждое полнолуние он уходил из деревни в глубокую непролазную чащу, и, когда возвращался, заплечный мешок благоухал диковинными растениями и цветами, которых не видел тут ни один еще человеческий глаз. Кэрлы роптали, но принимали его, точно горькое, но необходимое снадобье – из цветов и растений Уилки варил чудодейственные лекарства, которые спасали им жизнь, останавливали кровотечения в тяжких родах, вытаскивали с изнанки миров павших овец и коров. За это крестьяне расплачивались дарами – кто принесет сапоги, кто кафтан, кто притащит вязанку хвоста или поленницу дров, кто от души отнимет сушеного мяса или крынку сметаны. А Уилки носил только красное, подпоясывался кушаком, расшитым золочеными нитями и речными жемчужинами, и все словно бы ждал кого-то, садясь на крыльце, – от зари до оранжевого заката. Ждал и, наконец-то, дождался.

На исходе месяца-сеностава гонцы принесли в деревню дивную весть, бренча подпругами и мечами, потрясая цветастыми родовитыми флагами: правитель, возвращаясь с невестой из дальних земель, лежащих на севере, занемог, и требует тотчас к себе целителей, травников и волхвов, которые только отыщутся. Старейшины отправили Уилки. И сжалось сердце у Кимет, предчувствуя неминуемую беду, и небо окрасилось в фиолетовый и багряный, когда он шагнул за плетень, отделявшую деревню от бескрайнего поля, в котором разбили шатры властителя Тары, и Кимет запричитала: «птицы петь перестали». Но никто ее не услышал.

В то время у Эогана Отважного уже было четыре жены. Все – статные, медноволосые, зеленоглазые, как болотистая водица. Пятая же, нареченная, была совсем на них непохожа – точно былинка, покрытая инеем. Кожа – бледная – вспаренное молоко, глаза – бузинные ягоды – рубиновое поветрие, волосы – лунный, серебряный свет, пробивающийся сквозь полные, мглистый облака. Прекрасна была Мэй – ведь так ее звали, рожденную на скалистом береге Мохар, где два раза в год, на Белтейн и Самайн, открывается дверь в волшебную страну молодых – Тир на Ног. И Мэй тосковала, потому что замуж ее выдавали не по любви, по давнему сговору во избежание не нужного кровопролития, отдавали точно товар, привезенный купцами из заморских краев – одно горячее сердце по весу золотых самородков. Чужая была она, как и он, Уилки, пришлая. И болотистые низины, поросшие папоротником и ковылем, и бескрайне черные чащи, и болезненные заливные поляны – не находили в душе ни единого светлого отклика, только беспросветную мглу, в которую падаешь, и назад не вернешься. Мэй с севера угасала. Немые служанки, приставленные, и ходящие за ней по пятам, на пальцах рассказывали Эогану об этом, но правитель, мучаясь головной болью, отмахивался: не полюбится – стерпится, такая у царственных красавиц судьба – быть вещью при сиятельном господине.

Но когда Уилки впервые появился в шатрах, кое-что изменилось – дохнуло солью морского прибоя, разбивающегося о прибрежные скалы, повеяло удушающим вереском, чьи белесые корни прорастают на высоких курганах прямо из костей мертвецов, и запахом дымных кострищ, через которые прыгали, смеющиеся, окрыленные, подобрав полы длинного зеленого платья, загадывая на жениха, и пламя лизало голые пятки и щиколотки, но не обжигало. И когда встретились взглядами – жаркое солнце и бузиновое поветрие – розы, вплетенные в длинные черные волосы, заблагоухали, и мир словно застыл в ожидании чего-то неизменно прекрасного и бесконечного.

***
– Как звали ту канарейку, милая, что ты хоронила в моем саду за часовой башней?
– Уилки.

Все самые страшные вещи случаются именно летом. Когда оглушающая жара обнимает за плечи, целует в макушку, выматывает, жалит крапивными соком – докрасна. Ежевика – огромная, как деревья – цепляется за обувь и за одежду, прицельно бьет по глазам, замирая лишь в последний момент. Но чем сильнее сопротивление, тем упрямее она лезет вперед; по руке течет кровь, алая, как обивка внутри коробки – мертвая канарейка в ней напоминает лоскуток солнца. И, когда силы, кажется, совсем на исходе, ежевика внезапно расступается в стороны, раскрывая широкий проход.

Последняя ветка виновато касается щеки гроздью прохладных ягод.
Опрокинувшись навзничь в густую сизоватую траву, она бездумно вылизывает окровавленное запястье. А небо над головой вовсе и не желтовато-голубое, как в городе, а ярко-синее, точно цветное стекло. Оно расчеркнуто надвое надломленным силуэтом башни. Жесткая подушка вьюнов под плечами слегка пружинит.

Веки смыкаются сами собой.

–  И как ты попал сюда, глупый человеческий ребенок?

А солнечный жар все накатывает и накатывает – волнами.
Они – вдвоем – разгребают мягкую землю – прямо руками. Под взглядом сияющего создания вьюнки разбегаются, точно стайка встревоженных муравьев.  Она только и успевает, что успокоительно погладить их по упругим стеблям – живые, хрупкие.

Тишина скапливается вокруг, замирает упругими каплями на длинных ресницах. Взмахнешь – осыплется. Забудешься – сможешь услышать звук собственного дыхания и биение сердца; но у создания нет пульса, точно оно и впрямь состоит из чистого золотого света. Смотреть на него – больно, резко, хоть гляди как обычно, хоть особенным взрослым взглядом. Но она смотрит – и так, и этак – без страха; контур лица смазывается, ускользает точно жаркий полуденный сон, оставляя после себя призрак улыбки и легкую паутину смешливых морщинок вокруг внимательных глаз. Его не хочется отпускать, понимает она. Совсем не хочется. А хочется – держать вечно, заботиться о нем, холить, лелеять и баловать. Быть рядом...

Создание словно чувствует это, и мягко высвобождает руку.
– Не надо. Ты хорошая девочка... Даже слишком хорошая, – он наклоняется к ее лицу и запечатлевает на лбу тяжелый дурманящий поцелуй, – Забудь.

И она действительно его забывает, а вот он ее, как ни старается, не может забыть, и поэтому перерождается в теле смертного человека, ошибившись во времени на сорок тягучих как патина лет, чтобы однажды, улыбнувшись, сказать:
– Вот мы и свиделись снова, жемчужная моя госпожа.
***

– Здравствуй Мэй, волчица с рубиновыми глазами, Уилки из болотного края приветствует тебя в своем временном доме.

[NIC]ghost[/NIC][AVA]https://i.imgur.com/Xj49Dr8.png[/AVA][SGN]I walk the halls invisibly, I climb the walls, no one sees me, no one but you

[/SGN][STA] strange birds[/STA]

У имени своя древняя магия.
Мэй.

– Тут не короля лечить надо, – жаловался Уилки Кимет, – ее спасать, горемычную, – и плясали пальцы в огне, гладили угольки, будто то были холодные самоцветы. Кимет этому давно уже не удивлялась, только сидела,  подперев кулаком щеку, смотрела на сына своего названного, ставшего родней, чем кто-либо, любовалась, как божеством, слушала речи дивные, иной раз непонятные вовсе, и никогда их не перебивала – ни по незнанию, ни по страху. Да он и был для нее божеством (разве же бога боятся?), лучиком света в светлице, ало-золотистым закатом, что клубился над лесом ярче пожарища. И не догадывалась старуха, насколько верно все угадала когда-то, почувствовала сердцем своим, любящим его беззаветно: сам Господин закатного солнца явился к ней в дом, в нем и остался, озарив своей милостью.

А Уилки все хмурился, точно небо черными тучами затянуло на радость Пастырю ветров и туманов, с которым свел он в этом болотном краю тесное приятельское знакомство, вспоминал девочку, так неосторожно дорогами фэйри пришедшую в страну Тир-на-Ног, девочку, подарившую Вечно Молодому свое настоящее имя, вручившую тем самым себя ему полностью, без остатка: приказывай, Dal Kaa’Ni-ir, повелевай, а наскучит забава, убей по праву Благого.

Тогда ему казалось, что беду отвел, глупую и наивную уберег, а как встретились, столкнулись глазами – пламенем и расплавленным золотом, из которого мудрое Kaa’ и шаловливый Na-ar каждый вечер ткут свое полотно, поджигая купол Тварного мира – понял: не смог, только отсрочил. Потому что выгорел взгляд ее бирюзовый, сносился, точно подковы, пеплом припорошил длинные волосы – то не ее взгляд, но его жадная тень, отголосок воспоминания, не внявшего властному запрету его: «Забудь на веки веков, дочь человеческая»; тень, с которой вместе испокон времени ходили они рука об руку. И вместе с тем почувствовал, как в груди его разливается паводком странное облегчение: значит не зря покинул обитель Благого Двора, не зря не послушался Всемудрой Королевы своей, Dal Ma’Ey’ Ar, не зря сковал смертными путами бессмертное тело – все ради того, чтобы исправить собственную ошибку, не потешить тоску неуемную, его народу несвойственную, как наперво померещилось.

Да только что он мог сделать теперь, растерявший почти все свое волшебство? Ни приказать, ни заставить, ни выманить хитростью хворь (не хворь – тварь, пятна на солнце, которые появляются, если смотреть на него слишком долго), самолично, хоть и невольно в Мэй подселенную. Лишь исподволь наблюдать, смотреть, как Ta’Lar, прожорливая, ненасытная, разрастается внутри ее хрупкого тела, шипами острыми пробивается из клетки ребер наружу, как никогда и никто, ощущая бессилие.

Dal Ma’Ey’ Ar ему говорила: «Шкуру человеческую наденешь – лишишься могущества; захочешь вернуться до отмеренного древней магией срока – сам сгинешь». Не внял Господин, а срок тот едва ли вышел до середины, без малого еще лет пятьдесят бродить ему, нестареющему, по земле оставалось, в пояс кланяясь Eriu-матушке. Не внял он и другу единственному, Господину трескучих пожаров, что вместе с Kaa’ перегородили дорогу, ведущую с Острова Юных в край Быстротечных. И вспыхнули зарева над селами и деревнями, и засуха скосила все урожаи, но Dal Kaa’Ni-ir и тогда к их мольбам не прислушался.

И Уилки горько смеялся, и горечь эта впитывалась в дряблую кожу Кимет – сколько не отмывай потом в проточной воде, набело не отмоешь – подкидывал травы в раскаленную печь, те самые, выменянные у Пастыря на россказни о Полудне, куда Неблагому путь был заказан, да смешивал из золы драгоценные зелья для Повелителя Средиземного государства, шепча в забытьи словами неведомыми:
– Плохие достались тебе сыновья, Ki' Miet, по-вашему – стражница очага. Один задремал у входа в Холмы с веточной тимьяна в руках, и фэйри Полуночи его увели, забрали на вечное Торжество Цветущего Вереска и Снегопада, теперь пляшет там, для всякой жизни потерянный, пьет хмельной мед, о матери даже не вспоминает. Второй, многим хуже, нарушил заветы Благого Двора: «Не вмешиваться в дела человеческие, любого, пришедшего в Тир-на-Ног, предавать немедленной смерти», и за гордыню и глупость свои черед ему приходит расплачиваться.

Но Кимет, не знающая языка древних фэйри, отвечала, как чувствовала – только на первое, как водится, самое главное:
– Все будет хорошо с твоей девочкой, – и почему-то именно ей, не себе, Уилки поверил.

Поверил, и время, до того растянутое как патока, стало невообразимо коротким, насмешливым кэльпи кинулось под ноги – быстрей, Господин, беги, не то опоздаешь! – почуять издали шорох тяжелого одеяния, сберечь оброненные приветствия, как стекляшки, в ладонях сверкающие морскими жемчужинами, жар взгляда из-под пушистых ресниц выпить досуха, точно то было ему самое изысканное рубиновое вино, и в крепких объятьях заточить переливы ее тихого голоса, все дожидаясь момента, когда дремлющая Ta’Lar проявит себя, чтобы выкорчевать один раз и навсегда эту паразитирующую заразу, покуда совсем уж поздно не стало.

Но вот минула седмица, другая, Эоган от болезни своей наконец-то оправился, а нужный момент все никак не настал. И Уилки печалился, предчувствуя скорое расставание, и вместе с ним печалился весь Тварный мир: каплями дождя, как слезами невыплаканными, барабанил по соломенным крышам, треском дремучего леса и воем волков в непролазной чаще стонал, криком птиц перелетных разрывал сердца кэрлов-общинников, и те хоронились, поминая словом недобрым разгул непогоды. Размыло дороги, болота вылезли из своих берегов, хватали за ноги стражников и глашатаях – то Lir Bra-as' U-olk ради приятеля своего расстарался – да разве ж владетеля Тары подобное остановить было в силах? И складывались шатры, грузились сундуки на повозки, штандарты, реющие на лютом ветру, упрямо глядели в сторону дома – что им гнев фэйри Неблагого Двора, что им смиренные просьбы подменыша: «Останься, Мэй, со мной еще ненадолго», когда там, за холмами, на родине, их хранил новый бог от всякой напасти?

Потому-то и был несказанно удивлен Dal Kaa’Ni-ir, уже порядком отчаявшийся, смерившийся с неудачей, когда на границе ночи, в тот самый миг, когда, окрашивая стены утлой лачуги в багряное, Na-ar стекал за линию горизонта, в дверь постучали три раза.  Страшно от этого стука перепугалась Кимет, вцепилась в подол его красного одеяния, никуда от себя сына своего не пуская, подрагивая иссушенной былинкой.
– Не ходи туда, на заговаривай, то беда, окаянная, к нам просится на постой. Не ходи, хоть один раз да послушай старуху.

Но Уилки лишь отмахнулся, знал: то Мэй пришла, не беда. И он, беспечный, наново окрыленный надеждой, распахнул перед ней ворота, приветствуя жемчужную деву, как водится, чин по чину. А Кимет безвольной, улыбчивой, куклой посреди светлицы застыла, а как вошла в их дом будущая Сиятельная Госпожа, тут же начала предлагать яства скудные со стола, вокруг хлопотала, не своим голосом на путь неблизкий благословляла,  не в силах противиться древней магии имени, ибо шепнул ей на ухо Dal Kaa’Ni-ir: «Ki' Miet, не противься воле моей». И только плакали свечи, горестно в сизом сумраке трепетали, предчувствуя неминуемое, да кто же их, бессловесных, послушает?

На следующий день Уилки засобирался в дорогу. Насланная на край болот и туманов хмарь тотчас же отступила, развеялась, как дым от кострищ, оставленных в пустоши на месте стоянки Короля Королей и его верной свиты, что вереницей конных и пеших в звенящем вереске растянулась до самого края земли, там и исчезла, скрылась от глаз человеческих. Провожать его никто из местных не вышел. Только конь гнедой, дар бесполезный правителя, бил копытом, хрипел, верно угадывая в нем чужака, не помогали ни уговоры, ни сочные яблоки, ни морковка, протянутые на раскрытых ладонях. Только тянулись опьяненные влагою травы, ластились к тонкокостным лодыжкам, и Уилки, босой и простоволосый, слишком похожий на себя настоящего, звонко смеялся, точно хотел насытиться впрок этим смехом.

В Таре – камень холодный, мертвый огонь и железо. В Таре – белые храмы, пронзающие острыми шпилями небо. В Таре – Креститель, обращающий воду в вино, жестокий, немилосердный ко всему племени фэйри. Побереги себя, Dal Kaa’Ni-ir.
Но – куда там.

Эоган Отважный был мудрый король, и он все правильно рассчитал, подметил и эти взгляды украдкой, брошенные на Мэй, когда та не видела, и эту силу, явно не человеческую, разливающуюся огнем по его дряблому телу: перестарался Уилки с лечением, забылся в своих не самых радужных мыслях, и вместе с болезнью избавил правителя от гнета прожитых в бесконечных сражениях лет, не до конца, но на добрый десяток омолодил. Уж и седина, припорошившая виски, окрасилась чернотой, уж и разгладились морщины на лбу, уж и вернулась мощь в дрожащие руки – берись, Эоган, наново за булатный свой меч, сноси головы непокорных, как в старину – а все ему мало, все недостаточно, чтобы завоевать сердце красавицы.

Тогда-то, в один из редких солнечных дней, возлежа на подушках шелковых в ало-золотистом шатре, он принял решение приставить к дивному лекарю соглядатая. И тот ходил за ним тенью, неузнанный, неопознанный, прислушивался ко всему да подслушивал – как говорил Уилки со своей названной матерью, как называл, беспечный, непуганый, свое настоящее имя, как рассказывал сказания своего племени – и слово в слово передавал о том Эогану, хоть и мудрому, да уже обезумевшему, очернившему свою бессмертную душу жаждой бессмертия.
– Dal Kaa’Ni-ir, моим навеки ты будешь, служить мне верой и правдой останешься, именем твоим истинным приказываю тебе! – и жутью такой веяло от его слов, что соглядатай, охотник бывалый, ниц падал, да богу молился.

Но Уилки, Сияющему, о том, естественно, ведомо не было, а, даже если б узнал, и тогда бы не отступил: фэйри – не люди, держат однажды данное обещание:
– Ma’I, жемчужина моя, я от любой беды тебя сберегу.

Дорогами древних в любую сторону близко, если знать, где ступать. По ковру из цветов, по лунному свету, меж танцующих дев в платьях из серебра, по мелодии самого застывшего времени, по дугам рассвета и россыпи звездопада – Уилки оказался в Таре немногим позже правителя, даром, что не спешил, в каждом новом краю останавливался на привал, вел беседы с духами и деревьями, веселился с легкокрылыми феями, кланялся равным себе Повелителям, распивая из деревянных кубков цветочный нектар, пел и плясал. Но, едва, ведя коня под уздцы, переступил городскую черту, вошел за высокую крепостную стену, почувствовал, как задыхается: проклятое, закаленное в крови безвинных железо – давит на грудь, нечистый огонь – жжет молочную кожу, камень – впивается острыми ребрами в ноги.

Беги, Господин, спасайся, пока еще можешь!

Но, Уилки, слишком упрямый, самоуверенный, как все Вечные, не сбежал – пошел, расправив широкие плечи, выпрямив по ровной линии спину, и алое платье его шелестело по ветру нечаянной сказкой, навсегда покинувшей эти мертвые земли: покуда сердце медным кимвалом отсчитывает смертный срок за двоих, стерпится и не такое.
А Эоган на троне железном, слушая донесения стражи, посмеивался, знать себе, в бороду:
– Господин закатного солнца, вот ты мне и попался.

Долго ли, коротко ли, в клетке томиться – день идет за века.

Где ты, Мэй? Как ты, Мэй? Я теперь совсем как та канарейка, чье имя ты мне по доброте своей подарила. Не расправить подрезанные лезвием крылья, не улететь в лазурные небеса, не танцевать по вересковым полям. Они давным-давно уж запорошены снегом, скованны наледью, вырезаны мечем, выжжены в черное, безжизненное пепелище. Слишком холодно здесь мне, Мэй, слишком больно, невыносимо.

Да только нет такой ноши, которую высший фэйри вынести не сумеет.

И он по-прежнему носил только красное, расшитое золочеными нитями, неземной лик притягивал взгляды: жены королевские, околдованные, подстерегали по очереди возле покоев, сулили злато и серебро за мгновение благосклонности, фрейлины подсовывали под двери надушенные, расцелованные записки, Уилки их всех сторонился. Неулыбчивый, неразговорчивый, призрачной тенью целыми днями пропадал он в белокаменном храме, и слезились глаза от ладана и сверкания позолоты, и трескалась смертная плоть от железа, отлитого в форму креста, и кровь сочилась из ран, да на алом никому его крови не было видно. А по ночам – в покоях правителя, вместо королев и наложниц, прислуживал для безумного короля, наполняя кубки собственной вечностью из отпертой вены на шее, и Эоган с каждым днем становился прекраснее, в то время как сам он медленно угасал.  Вот уже не молочная кожа – сухой пергамент, уже не солнечный взгляд – ржавая грязь, в косах вместо трав и цветов диковинных – мерзлый иней; старился нестареющий Уилки, и с расцветом суровой зимы королевские жены и фрейлины про него окончательно позабыли. Только по-прежнему разносилось то тут, то там, имя его, исковерканное, растоптанное: Кардинал.

Мэй, ты про меня, пришедшего вслед за тобой из болотного края, еще помнишь ли?

Все, что осталось, когда не осталось совсем ничего – волшебные сны.

Там, на холмах, легкой поступью, под сенью Часовой башни, в зарослях ежевики и дурманного олеандра, бродит. Смехом звонким вторит пению флейты. В пригоршни собирает росинки-жемчужины, вкладывает их в ладони избранницы, целомудренно касается губами запястья.
– Ma’I, кажется, я влюблен.
Да только жемчужины катятся, под ногами в пепле спаленного сухостоя теряются – кровью плещут, алой волною накатывают, захлестывают с головой – не закричать, не вымолвить, не вздохнуть.
И уже не Господин Сияющий, а Ta’Lar.
Страх, смерть и боль.
Dal Ma’Ey’ Ar, Госпожа пена морская, язвительно усмехается: Kaa’Ni-ir, iz roana la’gor – твой дар бесполезный.

Уилки выныривает из кошмара – дверью с петель, гулом по холодному камню стремительных ног – ловит бездыханное тело ее на излете.

Травами, горькими, пьяными, дышится, кутается в отчаяние и испуг.

– Что же ты, девочка моя, с собой сотворила. Я же просил, на веки веков меня позабудь.

Но, прижимая поломанное к груди, как сокровище, он понимал, не забыла. И улыбался Dal Kaa’Ni-ir с тихой грустью, пергамент собирался складками на щеках, когда клал на постель, расправлял тусклые волосы на подушках, когда резал запястье, и кровь, багровая, как осенний закат, текла прямо в рот, выманивая проснувшуюся в ней темноту.

– Ta’Lar, я твой повелитель, вернись от этого человека в мое бессмертное тело.

Но тело – смертное, и Тьма Изначальная, необузданная, сила великая, его захватила, не встретив сопротивления. Остатки тепла покинули Уилки, багровая кровь – черной сажей, зловонной нефтью, сияющий взгляд – стужей могильной, да только, глядя на Мэй, он все еще мог улыбался, укутанный сумраком.
– Мэй, я выполнил свое обещание. Теперь ты, наконец-то, свободна.